БЕСКОНЕЧНАЯ ПОЭЗИЯ

В сентябрьском выпуске колумнисты BLVD поразмышляли о поэзии. Ведь в метафорическом смысле поэзия означает не только стихотворный текст, но и красивое, точное изложение собственного мнения. В данном случае - в форме традиционных "Записок"

 


Колумнисты BLVD прекрасно умеют обращаться со словами - какую бы форму они не избрали, ваше воображение будет поражено. Ведь целый мир вокруг нас - изящно зарифмованное поэтическое произведение. Стоит только присмотреться.


Иногда мне очень хочется вещать про секс, но нет - получается обо всем, что угодно, кроме секса. Может быть, люди думают, что я в нем не разбираюсь, может, что мне нечего сказать на эту тему, а, возможно, они уверены, что секс у меня есть, поэтому о нем я не смогу, ведь как известно, качественно говорить – писать, царапать на стекле, петь – о сексе можно только в отсутствии секса. Да и вообще говорить, писать и царапать на стекле.


ТЫ ИЛИ ПИШЕШЬ, ИЛИ ТРАХАЕШЬСЯ


Это отлично сформулировал герой Максима Виторгана в фильме “Рыба-мечта”, который нам показывали на «Кинотавре»: «Ты или пишешь, или трахаешься». Очень смешно, потому что что правда. И еще потому что этот текст не о сексе, а о поэзии. 

Поэзия начинается там, где заканчивается счастье и комфорт. Когда все плохо, у тебя появляется потребность писать, устанавливается связь с космосом - у кого отлаженный качественный канал, у кого с небольшими помехами, у кого и вовсе весь в шумах. Как повезет. Ты садишься и начинаешь ныть. Мое первое стихотворение из сохранившихся было посвящено пропаже кота. Так оно и начиналось: «У меня пропал котенок, вот беда, убежал этот проказник - но куда». Дальше следовало описание подробностей побега и поисков животного, мои переживания, предположения о его местонахождении и страхи.

Стихосложение - это отличная психотерапия. 

Дальше - хуже. Лет в двенадцать я начала вести дневник, в котором не было ничего литературного. По сути, это был дневник наблюдений, и вместо погоды я описывала свою увлекательную школьную жизнь. «Сегодня мы дежурили в столовой, видела С. Он помахал. А Л. не поздоровался». По этим хроникам стало очень легко отслеживать корреляцию между стихами и личным счастьем. То есть если, например, С. переставал мне махать, то в дневнике появлялось стихотворение со строчками «И слепого отчаяния доза введена в мои бедные вены». 

По какому-то странному стечению обстоятельств я выиграла школьный поэтический конкурс, призом в котором было издание собственного сборника стихов. Страшно представить, сколько бы его отвратительных стихов, еще и изданных, подарила я этому миру, если бы не два человека. Мир до сих не знает своих героев в лицо, а зря. Первый человек - моя мама. «А ты уверена, что тебе не будет стыдно за твои изданные стихи через десять лет?» - аккуратно спросила она, и задушила сборник в зародыше. А вторым человеком стал Андрюша из 11Г, с которым мы играли в новогоднем спектакле. Он стал моим первым бойфрендом, тем самым остановив поток моих говностишков. 

Следующий период терзаний пришелся на послешкольный год. В красивом дневнике с твердой обложкой я, терзаясь, старательно выводила: «Я собираю гордости осколки, остатки разума, что сокрушила буря чувств, теперь реальности холодные иголки вонзаются в меня, мне больно просыпаться, но я проснусь». Все объекты, появляющиеся на моем горизонте, превращались в театр теней, потому что солнце светило с другой стороны. Светило до тех пор, как в общаге к нам в комнату не зашел высокий и красивый блондин - будущий юрист и, конечно, прекрасный принц. Я дала ему прочитать всю поэзию периода распада, то ли в порыве честности, то ли садизма, и наверняка он до сих пор проговаривает эту травму со своим психологом. А мои стишки закончились надолго. 

Если какой-то ученый возьмется отследить взаимосвязь между сексом и поэзией - и поэзией я называю не только поэзию - я буду идеальным подопытным. Меня можно помещать в палату мер и весов, выдавать мне мужчин и блокноты, и я буду по очереди увлечена то тем, то другим. Но лучше, конечно, проводить массовый эксперимент - сотня людей, занимающих творчеством, а значит, с нестабильной психикой, поселятся где-то в горах большой и дружной коммуной. Скажем, на год. Конечно, они все перетрахаются и передерутся на шпагах. А все продукты их творчества пойдут на оплату психотерапевтов, которые им понадобятся в двойном количестве после окончания эксперимента. 

Читать про счастье неинтересно, наблюдать за счастьем скучно. Хэппи-энды хороши только тем, что никто не знает, как все сложится после. То есть любой хэппи-энд означает, что дальше начнется следующий виток ада и уж там они все попляшут. Художник должен быть голодным, поэт должен быть несчастным, удовлетворение самых простых потребностей приводит к тому, что становится сложно связать пару слов про секс, которые притворяются парой слов про поэзию. По логике, я должна бы привести примеры из жизни великих, которые страдали, делили любимых женщин с другими мужчинами, отрезали себе части тела или просто встречали утро в канаве, но я не очень верю хроникам столетней давности. Тут вчерашнее-то вспоминаешь с трудом. Зато могу рассказать про друга, прекрасного писателя, который три года встречался с девушкой. То есть, ему казалось, что он встречался с девушкой, но девушка так не думала. В его версии они вместе ездила отдыхать, а в ее - какой-то лопух оплачивал поездку на море. Если бы друг был идиотом, вопросов бы к нему не было, но идиотом он не был и вопросы оставались. В ответ на вопросы он блаженно улыбался и шел писать, превращая либидо в буквы, строчки и роман. 

С девочками еще веселее. Девочки пестуют свои детские травмы, а заодно алкоголиков, наркоманов и просто мудаков, а в свободное от них время пишут стихи и картины. Вроде как «на сдачу» и «вопреки», но на самом деле только «благодаря». Я полгода слушала телефонные клятвы в вечной любви вперемешку со страданиями по поводу невозможности совместного счастья от режиссера. Каждый день. Каждый день мы ругались, кляли расстояние и судьбу, бросали трубки и друг друга. За это время он написал сценарий полного метра, а я - пару короткометражек. Все получилось. 

Перспектива вечной жизни в творчестве, которая заставляет отказываться от жизни настоящей и условного состояния счастья и удовлетворенности, туманна. Никаких тебе гарантий и объективных критериев. Сублимация еще никому не нарисовала идиллической картинки, ну вроде той, где старички вместе встречают закат. Поэты - альтруисты, отважные воины страданий и несчастья, которые бросаются на копья врага каждый день. И после всех синих дневничков, заморских режиссеров и прочих яств я честно могу сказать себе, что к такому альтруизму не готова. Что мне неинтересно больше выкапывать всех непризнанных гениев в округе, чтобы делить с ними страдания. Что я хочу банальный хэппи-энд, в котором меня уносят на руках в закат и не роняют по дороге. Поэтому и не видать мне разговоров про секс как своих ушей. И про поэзию тоже, видимо, не видать. 

Впрочем, про хэппи-энд еще раз тридцать можно передумать.


Текст ЕЛИЗАВЕТА ОКУЛОВА

 

Я не очень люблю пейзажи. Мне нравится, когда на условной картинке есть условные люди. Люди непременно как-то взаимодействуют между собой, и это почти всегда драма. Тут уже становится интересно, а не просто сосны стоят и качаются. Именно поэтому в каждом художественном произведении – для конкретики возьмем, опять же, условное стихотворение – я пытаюсь все же кого-то найти. Практически хожу и аукаюсь между качающихся сосен, да.


ГУМИЛЕВА - В БЛОК


А в тексте всегда кто-то есть, потому что написал стихотворение человек. Он был красивым или не очень, богатым или совсем нет, его любила или не любила мама, у него долго ломался голос, была страсть к ружейной охоте в средней полосе или к травле бабочек синильной кислотой. Возможно, в нежном возрасте он бросил поэзию и абсент как образ жизни и уплыл в Африку, чтобы торговать там шкурами, людьми и кофе, а потом бесславно помереть от гангрены. Возможно, его старший любимый товарищ-дуэлянт когда-то прострелил ему руку, отсидел за это два года, но характера получше так и не приобрел, страдая в разлуке весь остаток жизни и становясь день ото дня все легендарнее.

Это же безумно интригует. Поэты редко были смирными, тихими людьми. В основном, будем честны, они были довольно истеричными, странными, склонными к позированию и эмоциональному шантажу личностями.

То есть просто людьми.

Как их не любить за это? Правда, все равно – одних больше, других меньше.

Например. Если мне приставить дуло к виску…

Нет, ерунда. дула мне никогда особо не угрожали. 

Будем реалистами.

Если мне начать угрожать крупным пауком (но не настолько крупным, чтоб начался припадок имени Рона Уизли) и заставить под этим делом выбирать между Блоком и Гумилевым, то я через секунду выберу Блока. Понятно, почему. Есть люди, а есть совершенные блестящие боги. Можно не читать и не понимать, просто погуглите фото. Возвращаясь к Уизли, то есть к выбору - многие литературоведы (за исключением гумилевоведов) сделали бы, как я. Отреклись до петухов. А ведь человек придумал акмеизм. А ведь акмеизм потом использовал как основной художественный метод Мандельштам. А ведь Мандельштам...

Но. Считалось, что Гумилев всю жизнь пытался чем-нибудь померяться с Блоком. Но никто не был уверен, что Блок вообще это заметил. Блоку это было не надо. Ну еще бы. При вот этом-то всем.

Еще считалось, что стихи Гумилева не сочинялись сами, а тщательно продумывались и конструировались (bastards!)

А критик Эрих Голлербах вообще утверждал, что «Блок вещал, Гумилев придумывал, Блок творил, Гумилев изобретал, Блок был художником, артистом, Гумилев был maitre'oм, мастером. Блок был больше поэтом, чем стихослагателем. Гумилев был версификатором pur sang, филологом par exellence». Вы слышите скрип?
И тут вступает свободный стих.

К слову, сам Гумилев считал, что лучше всего у него вообще получаются анапесты (это как если бы Джейми, прости г-споди, Оливер дождался, пока гул затих, вышел на подмостки - и сорок минут рассказывал, как отваривать картошечку на салат). Гумилев считал очевидным и ясным, что верлибр должен использоваться чрезвычайно редко. Утверждал это с такой же естественностью, как с утра выбирал два одинаковых носка. В уместности и даже, наверное, такте Гумилеву не откажешь.

Вот вам два верлибра - один блочий, другой гумилевский. Если случайно не знаете, где чей, не гуглите сразу - дайте подышать. И оба хороши - если вы, конечно, в принципе такое да. Верлибры как горгонзола, сильно на любителя.
Но красиво-то как. И где там артист, а где – стихослагатель?


Текст ЮЛЯ ЗОЛКИНА

comments powered by Disqus