В июле

«Люди больше всего падки на красоту…» («Алхимик», Пауло Коэльо, 1988)

Спеть, что ли, песню о том, что не за горами?

о сходстве целого с половинкой

о чувстве, будто вы загорали

наоборот: в полнолунье, с финкой.

(«Жизнь в рассеянном свете», И. Бродский, 1987)

 

Я бы, конечно, не сидел тут на кухне в этот вполне приличный июльский вечер и не писал бы рассказ про города и красоту, если бы не проиграл спьяну Леньке Нигматуллину в настольный теннис «на рассказ», а посему – вне зависимости от того, прочтете вы его до конца или нет – искренне советую вам не пить и не играть в теннис на спор. А лучше вообще не играть в теннис! Пить, конечно, можно, если у вас нет вредных привычек вроде тенниса, переоцененной уверенности в своих, на самом деле, скромных способностях и, конечно же, странных друзей в глянцевых изданиях, которые так и норовят с тобой побухать, затем затащить тебя к теннисному столу, а под конец выдать с надменностью ипотечного клерка: «Ждем до конца июля рассказ о городах и женской красоте. Усть-Каменогорск не предлагать!» Ну да ладно.

Раз я все еще терплю нападки этих шустрых модников, решил грешным делом подмочить кое-кому доброе имя, коль мне дали тут словечко вымолвить во всеуслышание. Тем более, весь этот алматинский фэшн-мейнстрим я не особо жалую и себя к ним никак не отношу: обувь свою не фотографирую, коктейли не пью, Э. Л. Джеймс не читаю. Зато люблю немецкие комедии про иммигрантов, где всегда умудряюсь найти немного себя то во влюбленном вьетнамце, то в турке-вегетарианце, или в советском немце-диджее родом где-то из-под Орла. Комбинация эта может бесконечно меняться (вьетнамец-вегетарианец или турок из-под Орла), но незыблемо одно – понятный моему казахскому слуху и скудной лексике немецкий, из-за чего, ясное дело, я эти фильмы и люблю. Много тут и бровастых красавиц, к коим я немного неравнодушен. А вот умные фильмы я тупо не люблю, как и не люблю все, что длится дольше двух футбольных таймов (не считая четвертьчасового  перерыва), долгие диалоги или, еще хуже, долгое молчание, но чтобы не слыть изгоем в этом пафосном городе яблок, приходится терпеть и часами разглядывать уши впереди сидящей дамы с оттопыренными от удовольствия ноздрями, благо пахнут они (дамы, не уши) всегда хорошо. Хотя, может и уши тоже. То ли дело немецкие комедии! Пахнут они не очень, но хороши на вкус. Но это не то, что ожидает от меня Саша Медведев – этот краснощекий человек-зверь – поэтому прерву-ка я здесь свою жалобную песнь о своем, наболевшем, и расскажу про красоту в контекстной и географической перспективе.

 

Много лет назад, в бытность мою студентом, посмотрел я вполне невинный, если судить по постеру и названию, фильм «В июле» (Im Juli), который, как потом оказалось, можно было перевести «В Юле», ибо так (Juli) зовут кучерявую красавицу, с которой проделывает долгий и не менее опасный путь из Гамбурга в Стамбул неуклюжий и неуверенный в себе молодой преподаватель Даниэль (Мориц Бляйбтрой) в поисках любви, красоты и счастья. Буду честен: объяснить, почему этот фильм в российском прокате называется «Солнце Ацтеков», я не смогу, так как не знаю, что ест, пьет и курит этот талантливый переводчик, и за что его обижали в детстве, но мучать вас долго все равно не буду – все это он найдет у фонтана под Босфорским мостом и заберет с собой в свой родной Гамбург, в город, где мостов, между прочим, больше чем в Венеции, Лондоне и Амстердаме вместе взятых. Все бы тут хорошо, если бы не тот факт, что находит свое счастье этот злосчастный препод не в бровастой турчанке, которую видит мимолетом в аэропорту, а в своей соседке, с которой бок о бок мотает путь через Австрию, Венгрию, Румынию и Болгарию 1990-x. В 1992-м еще несовершеннолетним я сам проезжал из Румынии в Болгарию и с тех пор боюсь румынских женщин и болгарских мужчин, причем первых боюсь больше. Вот и вся история про города. Теперь про красоту.

 

В мае прошлого года поехал я в Женеву на концерт Ланы Дель Рей, да не попал. В сам город-то я, конечно, попал, но не попал на концерт, так как наивно полагал, что знают ее в Швейцарии человек этак триста, а любят от силы три. Зато, к радости моих коллег и администрации, попал на собрание, где встретил всех швейцарцев, которые не ведали, кто такая Лана Дель Рей. Все они (а их было трое) почему-то полагали, что это курорт на Майорке. «Кажется, я был в Лане Дель Рей на Майорке года четыре назад!» – сочувственно выдал самый усатый из них. Может, так и было.

А вот на стамбульский концерт решил брать билеты сразу, и все бы хорошо, если бы не один вредный усатый дядя (вылитый румынский таможенник из «В июле») – который уж явно не слыхивал про Лану Дель Рей и, возможно, Майорку – который решил вырубить парк в центре Стамбула и построить там торговый центр. Молодежь восстала, чему я лично был непомерно рад, но концерт все-таки отменили.

 

Так я поехал в Хельсинки на следующий концерт Ланы Дель Рей. Путь выдался не самый легкий и не самый прямой, и, как полагается, посчастливилось поймать презренный взор совсем уж молоденькой, но не по годам злобной сотрудницы московского паспортного контроля. «Столько ненависти в таком юном теле!» – подумал было я про себя и побежал толкаться на пароме с безмерно счастливыми финскими дядьками и тетками в светло-коричневых шортах ниже колена и каждый с двумя коробками ценного эстонского пива.

 

Приехал я туда за пять дней, ну чтоб наверняка, и нагло, по-казахски, пристроился на квартиру к единственной моей знакомой в Хельсинки – писательнице и путешественнице – из-за чего ей спешно пришлось сдавать спальню без боя и ретироваться в гостиную на диван. Кошке, что спала на диване, пришлось довольствоваться подоконником. Кактус на подоконнике никуда не двинулся.

В первый же мой выход в город, еще толком не придя в себя, купил себе у уличного продавца синюю маску как у Pussy Riot, но моя многострадальная голова туда не влезла. Пришлось подарить ее подруге без всякой задней мысли, а потом долго и довольно тщетно убеждать себя, что облегающая маска с отверстиями лишь для глаз и рта не могли ненароком породить порочащие мое целомудрие измышления. Мне лично было страшно неудобно, поскольку я, как оказалось, человек испорченный, хотя и учтивый, а она улыбнулась, надела и ходила в ней полдня, пока не решили выпить кофе. «Эта штучка не для фантазий с кофе!» – все не унимался мой испорченный, но учтивый внутренний голос. Тут ко мне подошла официантка кафе (хотя вполне может и хозяйка; эти два сословия тут не отличаются ничем) и невзначай спросила: «Простите, а вы случайно не из Казахстана?» Я, конечно, хвастливо ухмыльнулся, и тщеславно выдержав паузу, ответил утвердительно, на что она с той же очаровательной улыбкой и тоном сказала: «Тогда я, пожалуй, заберу у вас ложку. Знаете, она дорогая». Случись такое со мной в Алма-Ате, я бы, сгорая со стыда, не выходил из дома месяца два, а тут курносая улыбчивая девчушка в серых лосинах взяла и обломала меня до конца дней, на что не то чтобы ответить что-то невразумительное, я даже словечка вымолвить не сумел. Я потом, конечно, узнал, что это подруга знакомой, но приходил в себя от горячего финского юмора очень долго. С тех пор боюсь официанток и на любой их вопрос («Вы хотели с молоком?») всегда спешу ответить: «Нет!»

На второй день сделал два шокирующих открытия: во-первых, свободного времени у редакторов рубрики путешествий немерено, а во-вторых, они знают больше женщин, чем я в Алма-Ате. Поэтому часто приходилось попадать под перекрестный допрос четырех блондинок, и хотя состав их постоянно менялся, всегда оставались двое кудрявых и двое в очках. Никак не иначе.  Ну и чтобы хоть как-то очаровать этих милых финок – ибо пить в одиночестве мне не по душе – пришлось включать в себе казахского джигита, причем самой первобытной и мужественной масти. Рассказал про голодное детство в горах, про то, что не слезал с лошади лет этак с шести, приручал волков, ел сырое мясо, и что вообще скоро мир вымрет, а мы, казахи, останемся. Изначально я, конечно, планировал пленить их интеллектом, но почти сразу понял, что тягаться с финками на этом поприще – дело безнадежное. Причем, как показалось, чем невиннее взгляд и радужней улыбка, тем опаснее женщина для мужского самолюбия. Если вы как я, то лучше вообще молчать или, на худой конец, ограничиться творчеством Розы Рымбаевой. Даже вполне мужские затеи вроде Формулы 1, арабо-израильского конфликта, легких наркотиков или географии Юго-восточной Азии с ними лучше не обсуждать. Да и Розу Рымбаеву тоже. А языками тут вообще лучше не разбрасываться! Финны – это те самые вредные люди, которые понимают всех своих соседей, но которых не понимает никто. Самая модная из них может работать хирургом в Непале, причем не первый год, а самая скромная – что с кротким взглядом сицилийской монахини – может оказаться известным художником-стеклодувом. И имена их странные лучше записывать: это вам не Кристина с Айгерим. Вот и решил взять дикостью, благо рос я сам в горах, с лошади не слезал и ел сырое мясо. Ну, примерно так я им и рассказывал.

На третий день я понял, что люди тут пьют то, что пьешь ты. Ну, или наоборот. Если ты первым сел за стол и запил, они заказывают то же самое. Даже не спрашивают. И не надо, как у нас, быть семи пядей во лбу, чтобы у барной стойки заказать наизусть за трех подруг. Вот и забит их мозг, видать, не названиями экзотических коктейлей, а всякой ненужной мутью вроде названия мышц на латинском. Все это, конечно, хорошо, пока вдруг не осознаешь, что алкоголь доходит до финнов с огромным опозданием: все стройны, шустры и улыбчивы, и только я на нее адекватно реагирую, но это, почему-то, сильно шатает мою и без того расфуфыренную брутальность. Ведь правда, довольно неприятно, когда народ за твоим столом пьет водку, причем в немалых количествах, но не кричит, не хохочет и даже не пристает к девицам с соседнего стола. И не поймешь, кто тут кого уважает, коль никто никого об этом и не спрашивает.

На четвертый день мы все сели на велосипеды и поехали отмечать день летнего солнцестояния у кого-то в загородном доме. Праздник этот, оказалось, отмечают на широкую ногу: с водкой, сауной и девушками. А где-то под Хельсинки с водкой, сауной и казахом. Забегая вперед скажу, что вычислить хозяина дома среди семи девушек и трех мужчин, не считая меня, оказалось задачей непосильной. Дома бы я сразу вычислил буржуя!

 

Наш велосипедный рейд до поезда и от него до домика у озера на опушке леса пришлось прерывать целых три раза, из них трижды по моей вине. Уж слишком неудобная штука это велосипедное седло! Это тебе, брат, не сиденье «Камри». Надирает так, что смеяться больно. Вот и лежал я частенько под деревом на животе, а кто-то кричал: «Ой, не выдержала нежная казахская задница!» – и заливался народ конским хохотом женским, а кое-кто даже падал на землю. Слабаки, короче.

 

Но на этом моя казахстанская дикость почему-то иссякла, и превратился я в простого дурака, который отмотал пять тысяч миль летом, в сезон отпусков, на север ради концерта Ланы Дель Рей. Тут смеялись даже мужчины, которых доселе не было особо слышно. Так и просидел я в сауне весь вечер, забавляя народ рассказами, застенчиво прикрываясь полотенцем в окружении словоохотливых краснощеких девушек, находчиво гадая, что, возможно, именно так, в формате теплой проницательной беседы, проводят часы с дамами из саун некоторые из моих друзей. Потом всю ночь просидел у костра за беседой, так как безжалостные финские комары кусали только меня, хотя весь периметр был разбросан теплыми нагими телами. Вот так я и провел самый длинный день и самую короткую ночь года.        

 

На следующий день мы пошли на Лану. Вернее, я пошел на Лану, а три финки пошли послушать группу, что была у нее на разогреве. Судя по тому, что под эту группу они хором подпевали, а на Лане курили молча – все так и было. Лана пела, они курили, а я смотрел то на них, то на крашеную неподвижную милашку в юбке-колоколе на высоченных шпильках (как у наших девиц в банках), которая пела хорошо, но говорила так медленно и заунывно, что я невольно подумал, что в сауне с ней должно быть скучновато. Да и у костра, возможно, тоже. 

 

После концерта, глубокой ночью, пошли в один бар, название которого я сейчас и не вспомню, но где по народному поверью, если верить молве подруг, можно встретить любовь. «Про это место», – почти  хором вскрикнули они – «New York Times отдельную статью написал!» Место это было приятное, скромное, с довольно тихой музыкой, что,  возможно, и способствует соединению родственных душ. Хотя я сам человек совсем не суеверный, но по закрытию заведения почти под утро вскрикнул с язвительным возмущением молодому парню за барной стойкой: «Ну и где же ваша хваленая магия? Где моя любовь?!» На что он ответил с возмутительным спокойствием, вытирая вафельным полотенцем стаканы: «Ты что, дурак?! Кто же ходит сюда с тремя девушками. Приходи завтра один».

А назавтра я уже плыл на пароме в Таллинн, летел в Москву, а оттуда летел домой долгим и шумным рейсом рядом с девушкой, которая упорно не выключала свой телефон, окидывая каждый раз триумфальный взор на спины проходящих стюардесс, и которая за время полета успела удалить макияж, отоспаться и опять накраситься. А мне что-то не спалось. Вот и проходилось слушать свою грустную музыку, да бесцельно вспоминать то пастуха Сантьяго из «Алхимика», то неудачливого преподавателя Даниэля и их долгий и тернистый путь к счастью и красоте. Мой путь был коротким, прозаичным и тщетным: приплыл, увидел красоту метров с восьми и немного разочаровался. Вот и все! Зато наговорился на три недели вперед и встретил столько красивых и интересных людей всех мастей и повадок – высоких и миниатюрных, молодых и постарше, курносых и веснушчатых – что все равно было как-то жалко уезжать. И в отличие от Ланы Дель Рей, чем ближе я их узнавал, тем привлекательней они становились. В некоторых из них я даже умудрялся разглядеть своих друзей. «Прям наша Ленка, только на полметра выше!» – нередко я ловил себя на мысли.

 

В городе ничего не изменилось в мое короткое отсутствие. Да и во мне, возможно, тоже. Правда с тех пор хочется немного больше природы, естественности и  бессловесных улыбок. Хочется леса, костров и даже долгих велосипедных поездок. И почему-то хочется расписать потолок спальни стихами Бродского:

«Знаешь, лучше стареть там, где верста маячит,

где красота ничего не значит

или значит не молодость, титьку, семя,

потому что природа вообще все время».


Текст | Жар Зардыхан

Иллюстрации | Максим Игнатьев

comments powered by Disqus