Возвращение блудного сына, или домашнее бессилие

В новом выпуске «Записок» наши колумнисты взяли такую паузу и попробовали вернуться домой. В историях, которыми они поделились, есть легкое сожаление, но еще больше в них любви. Ведь дом – это место, где живут тени того, что невозможно забыть

Вдруг где-то там ожидают, представьте, меня

те, что учились разлукам по книжным романам,

те, что решились былую любовь растолкать по карманам,

те, что забылись, надрывно друг друга браня.

 

Твой тонкий профиль, широкая кость в безразмерной ветровке,

Снова бежать по звонку и встречать тебя на остановке.

Вот оно странно-туманно-трамвайное счастье.

Ты не умеешь прощать. Я не умею прощаться.

 

Друг, растерявший людей, и по воле своей сирота,

Ты расскажи мне, как можно легко расставаться.

Как можно громко и звонко всерьез продаваться.

Легок, как шарик воздушный, и так же внутри пустота.

 

Вышел я в утро. Так тихо, воскресный рассвет,

Жду появления туманных рогов волопера-трамвая.

Так я и жду. Больше сотни и тысячи лет.

Не переждать, кто не верил, навек расставаясь.

 

И, значит, ждать предстоит до последней весны…

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Я дитя спального района, проведший детство на руинах уничтоженного государства и стропилах недостроенного нового. Детство запомнилось незажигаемыми фонарями, постоянным страхом землетрясений и поочередно отключаемыми удобствами. Вся моя жизнь здесь в прямоугольнике между 35-м, 34-м, 36-м и 37-м домами. Дома всегда витает дух раскаленного масла, бесперебойно включён телевизор, весь в солнечных лучиках по комнатам летит тополь, а на облупившихся подоконниках растут вечнозелёные кактусы и алоэ. Уже четвёртое поколение семьи следит за этим тополем и ест горячие жирные чебуреки. Почти Буэндиа… Семья переезжала лишь единожды недалеко, со второго этажа на пятый. Только пианино не дотащили, и с тех пор я не обучен ничему, кроме «Собачьего вальса» и «Шербургских зонтиков». На этом маленькое большое путешествие подошло к концу. А потом я повзрослел, и понял, что моя пуповина разорвана. Родной дом в одночасье стал домом родителей и начались другие, по-настоящему большие путешествия. Слово «дом» бесконечно короткое и настолько же емкое. Для кого-то это место, где ты родился и пригодился, для кого-то — пространство и время, в котором был молод, влюблён и счастлив. Но чаще всего дом это те, к кому я привык, и с кем не нужно нагружать язык, а просто быть рядом и чувствовать, что жив.

Бывает всякое: мы влюбляемся и бросаемся в омут страсти, не думая про завтра и теряя свои пуповины. Прощай, дом детства, здравствуй, мой новый дом и дом моих неродившихся детей. А потом голова остывает вместе с чувствами и новый дом становится чужим. Прощай, старый новый дом, снова привет, дом непрекращающегося детства. Или ты просто внезапно становишься бедным, как церковная мышь: мама, я так соскучился, я поживу у вас… И задаешься вопросом где же тогда твоё место в жизни, где твой дом?

Премудрые пескари всё повторяют и повторяют: никогда не возвращайся в прежние места, мол, возвращаться плохая примета, и можно простить уход, но как простить возвращение? Но снова кто-то неуверенно царапается в дверь, или неожиданно начинает трезвонить телефон, и новые души ищут помощи, чтобы вернуться на исходную и попробовать начать сначала. Приходят, чтобы проститься и снова уйти.

Быть или не быть? Брить или не брить? Уходить или оставаться? Вечные задачки тысячелетия. Новые и новые герои, боящиеся судьбы, рока и перемен в жизни, могут вечно греть душу в приятных воспоминаниях детства, счастливых и незамутненных минутках счастья, пафосно покрикивая: «Если уж надо продавать вишнёвый сад, то продавайте и меня вместе с ним!» А затем прогореть в собственном жгучем фарисействе под финальный стук топора, а твой старый дом всё равно станет чьим-то новым домом, и у тебя, как ни крути, будет новый свой камелёк. Слышен блестящий, но малопевучий звон полонеза ля минор возвращающихся на родину и в неуверенном шёпоте их ног слышится своеобразный непрекращающийся лейтмотив «Притчи о блудном сыне». Когда ушедший размышляет, что возвращение домой — забавная штука. Знакомые картины, звуки, запахи, и единственное, что изменилось — ты сам. И чем дольше медлишь у двери, тем более чужим становишься.

Вернувшись на место преступления всей своей жизни, наши герои получат прощения и любви много больше тех, кто никогда не покидал дом. И никогда не смотрите, как аисты улетают; смотрите, как они возвращаются.

Одно из самых сильных и острых чувств в жизни я испытал, прогуливаясь по залам искусства Африки Метрополитен-Музея: наскальные рисунки и столбы предков, церемониальные предметы и маски жрецов, намоленные статуэтки и тотемы из драгоценных металлов и игл дикобраза.

Но за неодушевленными вещами скрывается настоящая душещипательная правда жизни. Белые господа когда-то вывезли с родных мест не просто самых сильных и крепких, способных стать достойными рабами. Они поступили гораздо хуже увезли богов. Утратив молельные деревья и боголиких истуканов, аборигены остались без веры: как уповать на богов, которые так легко были повержены? Всё, привычная система жизненных координат уничтожена: не верь, не бойся, не проси.

Их жрецы и боги победоноснее, их кунг-фу круче, мы сдаёмся на суд победителей.

Предметы культа были любовно упакованы белыми руками триумфаторов по частным коллекциям и запасникам, а те, кто им недавно поклонялся, направились на галеры и прочие адские места, чтобы скорее начать следующие 712 лет рабства. Дома ни у кого больше нет. Время идёт, всё стирается, как те сине-красные ластики, которые канули в прошлое. Подойдя к последней черте, мы вновь осознаем, что все новые дома были временным пристанищем, что пора собираться по горячим следам куда-то еще дальше, преодолевая этаж за этажом, галеру за галерой, сад за садом, оставляя уже не дребезжащее в страхе пианино, а дряхлеющее тело. Но, как бы там ни было, знаю наверняка, что счастье иметь возможность в момент, когда я почувствую себя очередным рабом очередной галеры, сбросить кандалы среди родных молитвенных тополей, услышать привычно монотонные мантры телевизора, отведать жирных чебуреков, приготовленных на огне священного очага, и, сидя среди людей своего рода-племени, знать, что всегда можно вернуться. Когда мы засиживаемся допоздна, мама с надеждой предлагает остаться. Но я отвечаю ей её же словами, которые она так любит повторять: ночевать лучше всего дома. И снова собираюсь в путь.

Текст | Валерий Володин.

 

comments powered by Disqus